?

Log in

маки и зубные врачи

Очнулась от тяжелого сна, приподняла голову с влажной подушки, набухшей от пота, слез, слюней, соплей... Это была она или я, кто совершала сейчас эти действия?
Снова уронила голову на подущку. Судя по тому, как влага на ней остыла и обожгла щеку, скорее всего это я. Потому что только «я» способно чувствовать. И не только холод промокшей подушки, но еще и такую слабость и отвращение к себе, снова погружаясь в звенящую муть и беспамятство.

А остальное все иллюзия. Это я выдумала «ее», своего более красивого, утонченного, интересного двойника. Чтобы мне было не так одиноко проводить эти зимние каникулы. Как в деревне, когда приезжаешь, полный надежд, в новое место, а там только мошкара, коровы и непроходимые болота вокруг. И вот, выдумываешь себе воображаемого друга, с которым лазаешь по заборам, ловишь говорящих попугаев, изобретаешь вечный двигатель, плаваешь наперегонки, блуждаешь в лесу и побеждаешь неведомого зверя... О котором с удовольствием рассказываешь маме и бабушке, которые слушают тебя не перебивая, будто действительно верят в эти бредни.

Но нет, ее я выдумала не для того, чтобы хвастаться ее уникальным существованием (только со мной и только для одной меня) перед другими. О ней я не собиралась рассказать никому. Ведь поруганная тайна – это тайна, которую ты добровольно растворил в космосе, раздал по рукам. Нет, она была для одной меня.

Нежность пронизывает меня сново, даже в этом горячечном бреду. Мне хочется гладить ее волосы, зачерпывать их ладошкой (будто плескаться в прохладном ручье). Мне хочется смотреть в нее, как в зеркало.

Но никакого зеркла нет. Оно больше ничего не отражает. Есть только глубокая звенящая пустота.

Я медленно поднимаюсь, и иду делать чай с медом. Болезнь – единственная реальность, мир сузился до перегретой (и все равно холодной) постели. Все остальное – приятная фантазия о том, чего никогда не было. Упражнение ума для мягкого и безболезненного протаскивания своей тушки через этот отрезок времени. Будто сидишь на зубоврачебном кресле и пытаешься думать о бесконечных маковых полях.

Сон 5

Сны - это единственное, что мне осталось. Единственная связь с реальностью. Единственная земля, за которую можно удержаться, когда вокруг все крутится и вертится. Единственная настоящая я, к которой удается возвращаться только во сне, как к точке референса или отсчета.
Мне не хватает времени дня, чтобы успеть осознать тот сон, который пришел ночью.
Вот если бы в дне было больше часов, в которые можно просто закрыть глаза и думать, или вот так, сидеть в тишине дома с котами, между безумными поедками на велосипеде под дождем, многолюдными редакциями газет, метро с чернокожими "плохими парнями" и запахом марихуаны, между людьми, говорящими на пластиковом языке... Я хочу вспоминать свои сны, до мельчайших деталей.


В этом сне мы шли пешком на остров Ольхон. Там был Олег К., забавный чувак, граффитчик, видеоблоггер и специалист по действиям в зоне незнания. Как будто бы остров превратился в каменную плешку, присоединенную к большой земле. Мы ходили туда пешком, босиком, с засученными штанинами, по камню плескалась вода. Мы ощущали святость этого места, и что-то особенное, что могло происходить только здесь. (Кусаю локти, что не помню больше тех деталей, которые сначала были в голове такими яркими, в тот момент, когда я просыпалась, будто пытаясь в ладошках унести пригоршню океана, медленно выходя из воды).

Кажется, мы ездили в этом сне на Ольхон дважды. Автостопом. Первый раз - разведка и проверка сакральности места. Второй раз с целой толпой (опять какое-то абстрактное "мы", но в этот раз кажется яснее: неугомонные жители поселка Менделеево, мои старинные друзья). Там организовали мини-хиппи фестиваль, продавали книги.
Был чудесный разговор с водителем, который вез нас туда (он был как будто бы сам святой).

Мы ходили босиком по воде (и даже ехали на грузовике по воде), выглядывая с недоумением из кабины.
Потом мы разложили там стенд, чтобы продавать наши книжки.
Было много какого-то света и любви.
Еще в воде прямо под ногами плескалась огромная рыба, и мы ловили ее голыми руками.

Сон 4

самый странный.
Мы путешествуем на поезде, с каким-то мужчиной, старше меня, как всегда лицо моего спутника скрыто. Тон его мягкий и уверенный. Он завораживает и обволакивает. У нас с ним нет никакой физической связи, и именно поэтому он кажется еще более недосягаемым и великим. Я воспринимаю его как учителя.
Вдруг на каком-то полустанке мы видим Петросяна. Он окружен какими-то бабами с гладиолусами, торговками пирожками и прочей нечистью. Он сидит, закинув ногу на ногу, на кирпичном постаменте, и вокруг - его жена и дети. На вокзале кругом - идиотские афиши с его именем и фото, он должен давать вечерний концерт в местном цирке. Он сидит, не обращая ни на кого внимания. Оказывается, наш поезд отменили, потому что война. Его концерт тоже, похоже, отменили. Мы застряли на одном полустанке. От нечего делать (от какой-то безысходности) и подталкиваемая своим учителем-невидимкой, я беру у него интервью.
Интервью с Петросяном оказывается безумно интересным. Телевизионный клоун России предстает с какой-то другой стороны, мудрый и спокойный, какой-то Лев Толстой, посреди всего этого хаоса и безумия. У него дети, много детей, и красивая безропотная жена. Дети, как обезьянки, виснут на нем. На постаменте он напоминает сидячую статую дедушки Ленина в окружении пионеров. Я чувствую, что мой учитель в сторонке улыбается, как будто вся ситуация специально им подстроена и запрограммирована.
Я не знаю, к чему все это, но уже ничему не удивляюсь.
Уже во сне я начинаю пытаться разгадать тайное значение этого сна. Проснувшись, продолжаю это делать, хотя детали в уме ускользают, и взамен них приходят осмысленные конструкты.
По крайней мере, из моих снов могли бы получиться неплохие псевдореалистичные картины маслом, или короткометражные фильмы в духе сюрреалистов, Яна Шваркмайера или Дэвида Линча.

Сон 3

Почему-то мне снится, как будто мы в большом шикарном доме. (Возможно, потому что дача сгорела, мне снится ее восполнение - какая то невероятно красивая усадьба, с резными балкончиками, с пианино, со столиком для завтрака, с диваном, покрытым лоскутным одеялом, завтрак: кофе и молоко из красивого кувшинчика, круассаны...
Я лежу на диване, и то ли сплю, то ли читаю книгу (возможно, и то и другое разом). Вижу какие-то удивительные образы, нахожусь в полной нирване. Потом вдруг разом просыпаюсь (или кто-то невидимый меня будит и говорит: "там Кейон играет за окном")
Я выхожу в огромную стеклянную дверь в стеклянной стене. Там сразу начинается берег карьера. Вижу сначала толстого мальчика постарше, это сосед. Потом вижу своего отца, и они втроем играют в мяч, потом с разбегу ныряют в теплую воду. Я кричу: "Почему вы мне не сказали, что вы здесь? Почему вы меня не позвали?! Я целый день вас жду, я думала, вы в лесу на прогулке. А вы все это время были рядом с домом!!"
Они почти не реагируют, а во мне начинает кипеть злоба. На самом деле ведь я их не ждала, а наслаждалась собственной самобытностью, одиночеством в прекрасном доме. Но именно поэтому я злюсь: я не могу достичь гармонии, отдыхать или спокойно проводить время. Меня всегда что-то тревожит, и я всегда буду спихивать эту вину на других (понимаю я внутренне, как некий соглядатай сна, внешнее око).
Я набрасываюсь на отца в воде, и начинаю сначала его брызгать со злостью. Не могу его догнать, а когда догоняю, хватаю его за ласту, сдираю ее с его ноги и начинаю бить его резиновым концом ласты. Я понимаю, что все мои попытки смешны, что я не могу сделать ему больно, как будто он непроницаемый робот, и это злит меня еще больше. На этом от злости я просыпаюсь.

Сон 2

Мы с матерью на море.
Волна вымыла очень много разных морских существ на берег. Отдельной кучкой лежат креветки, чуть дальше крабы, потом еще что-то (вроде морских ежей, что-то неизвестное).
Я с восторгом начинаю прыгать вокруг этих кучек, и зову мать, чтобы собрать это все вместе.
Мы не можем взять все, нам столько не нужно.
Главный вопрос - сколько брать.
Креветки отливают красноватым и сияют. На них налеплена тина и от них идет сладковатый запах соленого моря.
Подходят другие люди, и мы уже делимся с ними.
Маленькие кучки по всему берегу, как будто хлеб и рыба, которые Иисус разделил на огромную толпу.
В этом сне были еще какие-то части и диалоги, но я их забыла.
Мне нужно записывать сны, и вообще, использовать по максимуму то вдохновение, которое во мне через эти сны приходит.
Странное и сюрреалистичное, может быть стоит начать рисовать.
Очень сильные образы: мать и море. Мать присутствует в снах почти всегда, и это отчасти какой-то Эдипов комплекс, или: мать все равно втайне управляет моей жизнью. И я это допускаю, потому что так мне легче.
Сон как счастливое избавление от тягости реальности. Но: почему реальность так тяжела?

сон 1

После Парижа мне стали сниться сны. Может, это случилось в мой 29й день Рождения. Как будто я вернулась в свою юность, где сны были яркими (ярче, чем сама реальность).
Мне эти сны необходимы как путеводные звезды, или как своего рода вдохновение - будто ходишь в кино, где реальность ярче, значительнее, страннее, сильнее отпечатывается на коре мозга.

итак.
Сон первый.
Мы на берегу карьера, но на самом деле мы все верим, что это море. Я, как это часто бывает, вместе с неопределенной группой людей. Среди них моя мама, и почти все когда-то любимые мною женщины, но их образ как раз сливается в одно пятно.
Одна из них (или именно Она) говорит: «Там, на острове, есть пресное озеро, давайте поплывем туда». А я ей отвечаю:
- Нет, давайте мы лучше спустимся к чудесному берегу Крыма.
- Но туда идти далеко и по камням, и по лесу, а мы босиком.

В результате группа делится. «Благоразумные», в том числе моя мать, и еще несколько девиц, остаются на том месте, где они были (в тухлом углу, где много тины). Они с разбегу бросаются в воду, веря, что это и есть - то самое море, и с истовым наслаждением плещутся. Мы же не верим в такую первичность и доступность наслаждения, мы идем «за истинным», за «настоящим морем», бредем босиком по камням, веря, что десять километров - это совсем недалеко. Опять, я не понимаю, кто со мной, какая-то девушка, и мне все-таки кажется, что это 2xZ, если не Марина, которая умерла.
Лес становится похож на лес из фильма Ренаты «Богиня». То есть, мифический лес, больше чем обыденный.

По дороге происходит что-то совсем другое. Мы встречаем Никиту Евдокимова (в лесу!). Он говорит, что сделал новую книжку. И показывает нам что-то невероятное.
Во-первых, у книги очень крутой дизайн. Я помню его до мелочей. Это помогает нам как бы попасть в эту книгу.
Книга, кажется, о войне - но о чем-то большем, о интеграции войны незаметно в повседневную человеческую жизнь.
У страниц красный ободок.
Все начинается с маленьких картинок и очень структурированного текста под каждой (все внутри некого структурного текста, таблицы). Синим шрифтом, с засечками, напоминающим печатную машинку, под каждой картинкой. Эти истории вовлекали меня в некую интересную реальность.
Дальше картинки увеличиваются. Я не понимаю, как ему удается достичь этого ощущения, что я уже там, на той стороне повествования. И этот лес становится частью действия книжки. В лесу начинает происходить партизанская война. При этом личное перемешивается с глобальным, то есть там присутствуют и голые женщины в спальнях, и какие-то неземные любови, и потом танки, и партизаны в лесу. Некоторые фотографии были сделаны в полной темноте, но при этом различие между темно-серым и черным создает атмосферу, и при этом все видно.
В какой-то момент книга становится фильмом. То есть движение настолько мощное и объемное, что оно становится реальным.
Мы едем на машине, в кабине очень высоко, мчимся по лесным кочкам и ухабам, и вид из лобового стекла на ночную дорогу, освещенную фарами, и становится этим кином, или наоборот - из книги мы получаем ощущение, что мы где-то едем.
Потом у меня захватило дух, и я только говорила: «Никита, это гениально. Никита, как тебе это удалось? Как у тебя получилось из книги сделать кино?».
Потом мне захотелось запомнить из сна все детали, чтобы потом, в реальности, воссоздать эту книгу.
13 ноября Париж, как всегда, сверкал огнями и манил витринами. Туристы в панамках (несмотря на относительный холод и легкую пасмурность), использовали новейшее достижение человечество - селфи-палку, чтобы сфотографироваться на фоне достопримечательностей. Арабы и африканцы тут же, на коврике, одеяле или просто целлофане, продавали мини-эйфелевы башни, которые, так же как и город, маниакально люминисцировали.
И самое главное, по крайней мере для многих из нас, - город на эти выходные разместил в себе весь цвет фотографического общества. С успехом открылась гламурно отполированная ярмарка Paris Photo.
И вдруг в небе что-то разразилось. В этом городе, как много раз случалось до этого (но не с такой мощью), что-то пошло не так.
Мы слышали шум, панику, вой сирен. По городу со всех сторон неслись миниавтобусы скорой и полиции.
Потом - новости. Сначала: какой-то человек с автоматом, стрелявший без разбору во всех, на площади Бастилии и позже на площади республики. Потом количество стреляющих, как и количество убитых, стало множиться.
Потом - захват ночного клуба, где шел концерт рок-группы и веселились подростки.
Это же была пятница тринадцатое. Мы еще днем с друзьями в шутку обменялись в фейсбуке картинками с хохочущими черепами. Но видимо, злые силы любят обывательский символизм и суеверия. Хотя это как-то слишком пОшло - террористам ассоциировать себя с дьяволом, равно как и с другими религиозными номиналами, сводя свои действия к какой бы то ни было вере.
Париж замер. Париж оказался в шоке, в ударе, но не в панике. Париж видел и не такое. Но владельцы как-то быстро позакрывали свои кафе, заставив запоздалых едоков дожевывать свои гамбургеры прямо на улице (будто бы этим самым им была обеспечена большая безопасность).
Эйфелева башня перестала сиять огнями, которыми обычно компенсировала скуку и тьму сверхкоротких осенне-зимних дней. На улице и в метро остались только нищие, которые продолжали спать в своих сверхуютных мини-убежищах из картона, сумок и одеял.
Ни такси, ни метро. Местные журналисты отправились на место событий пешком, несмотря на страх, нагоняемый раздирающим воем сирен.
Это - район революции, но также район художников и поэтов, район маленьких уютных кафе, которые узнаются из фотографий Картье-Берссона и Элиота Эрвитта. Все равно, упорно не верится, у всех на глазах кто-то может взять оружие и начать расстреливать горожан на террасах этих кафе.
Непередаваемое ощущение ужаса и почему-то тоски. Будто бы мир теперь никогда не будет прежним. Мы тихо переговариваемся на кухне, пересматриваем одни и те же ролики из новостей, следим за возрастающим числом убитых, ждем друзей-журналистов назад.
Наутро станции метро рядом с трагедией закрыты. Ночной клуб оцеплен, вокруг микроавтобусы с тарелками, каждый из них оборудован пультами, похлеще чем управление космического корабля. Профессия этих людей - делать из трагедий новости, ежедневную пищу для масс.
На асфальте - струя крови, теряющаяся в решетку канализации. Рассыпанные медицинские перчатки, некоторые тоже - в крови. В огороженной территории - валяются чьи-то ботинки и почему-то - отстегнутые часы. Каким-то образом, меня больше всего сразили эти часы.

Затем другая часть вымершего города - мусульманский квартал на северо-западе. Овощной рынок не работает, зато открыты магазины, где продают многочисленные книги о Коране и религиозные одежды. Нет людей, которые поддерживали бы ужасную акцию, но также и не кажется, что какая-то часть жизни людей изменилась. Все идет по-прежнему, своим чередом. Алжирская бабушка вышла из магазина с книгой о дьяволе в пакетике с розочками. Она говорит, что дьявол есть, и что ему очень легко свести людей с пути истинного и подменить понятия. У бабушки под глазами влажные пятнышки, нарисованные, кажется, каким-то желтым маслом. Но кажется, будто это вечно непросыхающие слезы.
В другой части города - старинная мечеть. Она без минаретов, словно хромая (торчащие башенки город запретил уже несколько лет назад). Посетителей исламского кафе на углу как ветром сдуло. Лишь иранские гости курят кальян, говоря, что мировой терроризм - это неисчерпаемое зло. С ними иранская женщина, без платка, она тоже курит.







Количество туристов у Эйфелевой башни сильно уменьшилось. Знаменитая карусель (когда лошадка подпрыгивает, видно Сену) кружится почти пустая. Кто-то пытается натянуть улыбку для шаблонного селфи. Под башней во всю ширину идет, растянувшись, наряд военных. Но они - не из тех, кто любит фотографироваться. Сейчас ощущение, что еще один кадр, и они начнут огонь по фотографу, просто как следствие общего напряжения.

В нескольких больницах сдают кровь. Не гаснет свет в отделении реанимации сверкающего стеклянного госпиталя Жоржа Помпиду.
На площади Республики и около госпиталя Сан Луи - печальное, молчаливое, но неиссякающее множество людей. Они зажигают свечи, и все стороны круглого постамента засыпаны цветами. Стали появляться надписи: «Ваша война - наши убитые», «Мы все равно не боимся» и «Да здравствует Франция».
Есть ощущение непоколебимости и единства. У людей не возникает отторжения к мусульманам и их религии, потому что нельзя связывать одно с другим («Мои соседи мусульмане, и они прекраснейшие люди», - говорит один старичок, сам родившийся в Париже, но с родителями алжирского происхождения.
Дырки от пуль на стене госпиталя кто-то обвел мелом в кружки, чтобы телевидению было легче показывать их.
Количество пришедших не иссякает. Кто-то приносит целые письма, полные искренности и скорби. Уже появился свой логотип, в виде свежего граффити на площади Республики - это Эйфелева башня, обведенная в кружок и превращенная в хипповский символ мира. Кто-то уже выкладывает из круглых икеевских свечек этот символ. Такие вещи остаются в памяти людей, даже если сама трагедия будет забыта, в этом сила графического дизайна, стрит-арта и немедленного отклика.
Многие мои друзья сделали своим юзерпиком французский флаг. Я следую за их примером. Это время солидарности, когда мелкие разногласия становятся неуместны.

В стране - чрезвычайное положение, а значит, все культурные учреждения закрыты. Люди пытаются протиснуть голову сквозь решетку арки Лувра, чтобы хотя бы увидеть эту стеклянную пирамиду во дворе. Подходит строгий охранник и качает пальцем: нельзя. Они приехали через полмира и копили целый год, чтобы увидеть Париж (и не умирать). Они кажутся мне еще одними заложниками этой чудовищной ситуации.
Закрыли Пари Фото и книжную ярмарку Оффпринт, которые начинались с такой помпой и успехом. Уже как-то совсем не до них, и кажется неуместным говорить об искусстве и пытаться продавать дорогие фотоотпечатки в рамах. Хотя, кажется, Франция допустила слабость: закрыть музеи и события такого масштаба - значит, признаться в собственном страхе. Галеристы теряиют тысячи и тысячи евро, потраченных на эту поездку, транспортировку, аренду стендов. Но все как-то молчаливы и рассеянны, никто в открытую не обсуждает друг с другом трагедию, да и что тут можно сказать?
Многие в городе опасаются, что за этим терактом последуют еще: так было в большинстве случаев до этого. Но французы стараются не давать себя запугать: они продолжают сидеть в уличных кафе, выпивать вино из бокалов, отражающих огни города. Париж - сплошная ярмарка и карнавал, - скоро совсем очнется и продолжит шагать и пританцовывать, но конечно помня о жертвах, и делая это и в их память тоже.

Мои твиты

Tags:

Мои твиты

Tags:

Послушайте! Эллочка!
как мне нравится наш поток густой
засыпать цитатами,
как будто вся история мировых культур
слилась в одно в ваших упругих и дерзких скулах.
Обычно так люди сыпят семечками
надеясь размножиться, распространить себя в бесконечность времени.
Мы же, Эллочка,
В этом мире - несвоевременны и слегка потерянны
перед величиной нашего персонального комоса.
Мне бы в ваших волос окунуться россыпь
и плавать там без спасательного круга.
Эллочка, скажите, мы же не будем убивать друг друга?
медленно, языками слов и невысказанных яростей мысли
мы как будто друг на друге зависли
как компьютеры, пораженные существованием другого, большого.
мне бы вам, Эллочка, сказать всего одно ласковое слово.
Но боится язык собственной неуклюжести
И звона эха в пространстве
Страх языка перед словом
как вратаря перед одиннадцатиметровым.
Вжался жалко в ребристое нйобо
Боится блядства, боится стеба,
Боится непредвиденных растрат
Стесняется собак и больших котят
Язык как ежик во рту зажат.
Еще секунда - и расправит иголки
...

твои дирижабли

я отрываюсь от земли на воздушном шарике. Сначала у меня захватывает дух, каких необыкновенных высот я могу достичь, всего лишь с помощью простого шарика. Ух-ты!, - кричу я, - Я лечу! И пытаюсь помахать тем, кто внизу: глупым, обыденным, растолстевшим, ворчливым.
На самом деле я кричу на всю вселенную "Я люблю!!! Как бы безумно это не казалось вам, людям, отягощенным разумом".
Они, конечно, не замечают, но мне плевать.
Внизу проносятся крыши, овчарни, поля, засаженные детородной капустой, вокзалы с пальмами и без пальм, но с пьяными мужчинами и грубыми милиционерами, с тетками, надкусывающими колбасу словно банан; молчаливые мужчины со взглядом крупных циничных псов; ларьки, хабальные тетки, водители маршруток, дома-скворешники, от которых пахнет тушеной капустой и пережаренными сосисками и - деревья, деревья, деревья, - с ветвями, словно оголенными суставами...

Потом вдруг мне становится страшно. Меня начинает нести с бешеной скоростью потоком ветра, я уже не чувствую земли внизу, и меня вдруг охватывает паника.
"Остановите самолет, я слезу!"

Я начинаю привязывать к ногам гири, чтобы наконец снова коснуться Земли. Посадка не мягкая, меня сильно колотит о землю. Земля шершавая, у меня разбиты в кровь лицо и коленки. Я облизываю губы и чувствую на них сладкий и чуть окисленный вкус своей жизни.

И вот гири привязывают меня к Земле, а шарик рвет меня в космос. Мое тело испытывает двойную нагрузку, как на огромной тяжелой планете. Мне кажется, я сейчас разорвусь от этого.

Видения постепенно успокаиваются, как сильное головокружение. Я просто сижу в своей белой сияющей комнате, сижу у окна обхватив колени, и прочая и прочая по кругу, я думаю о том, что счастье обладать интеллектом, но еще большее счастье - бросить его в топку и жить, жить, жить, до боли, до прыжка, жить пока твой мир не наводнила саранча, как в популярном конце света, пока не разбились все самолеты мира, пока не наступила война на участке коры твоего головного мозга, пока ты не прыгнула с моста, зачем-то сняв трусы...
И я буду любить тебя также, как в нашу первую зиму, и ничто над этим не властно, даже втройне обернутый вокруг твоей красивой шеи шарф, будто зашифрованное "нет, никогда".
Я буду...

2xZ

Вокзал был прекрасен, в нем пели птицы, носились, шурша крыльями, стремительно над нашими головами. Мы сидели не на вокзале, но в сказочном саду на скамейках. Мы были совершенно одни, а социальная реальность вокруг нас была круговой панорамой, театральной декорацией. Каким-то женщинам хотелось выпить и достать колбасу, и расстегнуть пальто, и пойти проверить расписание, но они никак не могли решиться, первое, второе или третье, а если все, то в какой последовательности, а мы сидели и слушали какие-то песни, но мне было сложно сконцентрироваться на словах, я хотела вдыхать запах твоих волос, и мне хотелось целовать тебя, но я бы никогда не решилась. Вдруг на вокзале открыла волшебная секретная комната, и мы там совершенно одни, отражаемся в бесконечности зеркал, уходим вдаль. Я вижу в тебе такую красоту и глубину, и мне хочется отражаться в твоей бесконечности, как в этих зеркалах, и попутно отражать тебя. И это и есть мы - самые настоящие, выпавшие из пространства и времени, две вокзальные птицы. Я провела ночь с тобой, даже не видя и не прикасаясь к тебе, и немного дезориентирована, у меня кружится голова, и слова сами вьются в моей голове, словно те же птицы. Меня посетило самое прекрасное чувство, и я теперь не знаю, что с ним делать, куда его нести, и вот стою, в объятих с этим большим облаком...
Мне хочется прикоснуться к тому запотевешму стеклу, за которым ты уезжаешь от меня.

Портичи

Город
заворачивается в себя словно в улитку -
липко
от насахарившихся на него историй, смыслов
от мыслеслов
мы бежим
как крысы. А город - наш крыселов.
Мы спускаемся к морю.
на тротуарах покрытых пеплом
вулкана
- на
пульсирующих обломках смысла
Нашего Везувия
приносящего пепел в наши окна
ты Листер
ты как чистый лист
но
твой голос закручен в спираль фантазий
твои женщины у твоих ног словно опавшие листья
опасный . но ты всегда опаздываешь
ты в костюме гангстера
мы спускаемся к морю, вместе стуча моими каблуками
ищем где нам сделают
кофе джинсенг
ты в рваных джинсах
они изнашиваются сами собой
как наши с тобой фантазии. наш изощренный словарь, но
чем ниже к морю, тем больше запахов забирается в ноздри
как пугливых крабов.
мы - потомки собственных рабов.

у тебя за спиной грубые мужики
разделывают ската, и его лицо
разражается немым криком
ты этого не видишь
ты скручиваешь сигарку.
площадь искажает свое лицо, словно этот скат.
мы выработали иммунитет к законам перспективы.
мне противны
толпы туристов, вывающих из автобуса
словно мухи, слетающиеся на падаль
былых культур.

Мой Листер, где мы на карте?
мы потеряли компас
мы парочка сумасшедших, маньяков, самоубийц.
Сегодня вечером мы проникнем на концерт
и будем там танцевать до упада,
притворяясь незнакомцами и теряясь в толпе.
потом ты купишь у последнего продавца
пирог из слипшихся макарон
Твой отец
писал книгу про эти места
твой прадед, возможно, торговал здесь рабами
а то, что с нами -
это всего лишь отзуки их шагов
их не заглушить хромыми стихами
криками недоделанных муз
песнями здешних нимф

ты - еще один Одиссей
хранящий верность незнамо какому месту
мы не вместе
мы параллельные тени
- теперь ступени.
мы проходим их быстро.
моя одышка
тебя не тревожит
мы даже не похожи
мы просто застряли.
я хочу приготовить осьминога на ужин.
он будет скользкий, и резать это желе
будет садистски-приятно.

Но Листер, откуда у меня такое ощущение горечи во рту?
мы сбежали на край света
мы нашли вход в аид и теперь стоим растерянно у входа
нас убьет просто время, если ничто другое.

и ни одно фото не передаст
красоту этого странного мгновения

наш приезд в Неаполь. Машина у берега Портичи
кричи-не кричи
мы приехали. И будем здесь шлифовать свои мифы
я оденусь невестой гангстера
и напьюсь рождественским утром
в одичалом баре, где все играют друзей

и этот город станет нам подиумом
где мы сыграем свою лучшую в жизни драму.
но кто-то отрезал занавес.
и мы останемся на сцене с глупой улыбкой.
не дождавшись аплодисментов
начнем впопыхах собирать свои вещи.

что это было?

Мои твиты

Tags:

Мои твиты

Tags:

Позитивное мышление всех раздражает.
Америкосовское стремление к успешности вызывает в людях подавленность и чувство самобичевания. К тому же, это плоско и тупо....

Как сохранить глубину и при этом остаться в этом мире?
Ну что вам еще рассказать?
фейсбук постоянно просит что-то рассказать, он постоянно требует новостей. ЖЖ ничего не требует, он давно умер, и может быть поэтому ему рассказывать что-то гораздо легче.
В своем дневнике Зонтаг пишет, что запрещает себе разговаривать вслух, потому что вдруг остро осознает, что она в этот момент ОДНА. Я разрешаю себе писать в ЖЖ, как альтернативу разговору вслух. В каком-то смысле, это занятие гораздо структурнее и часто благодарнее, чем разговор с кем-то посторонним. По крайней мере, здесь тебе останется что-то на память.
Попытка свести разрозненный ха

Итак.

На моей лекции в Петербурге один из невидимых онлайн слушателей спросил, как мне удается столько всего успевать (откуда у меня столько сил)?.
На этот вопрос может быть миллион ответов, и все верные.
Во-первых, я ничего не успеваю. Серьезно вам говорю. Я работаю очень медленно, постоянно отвлекаюсь, а эта зима у меня вообще вылетела в трубу: я жила в самом прекрасном городе у моря, любила самого прекрасного человека, пила кофе джинсенг по утрам, изучала новый язык, ходила на йогу и танцы, и не проявляла никакой продуктивности. За что мне ни капельки не стыдно. Потому что может быть, мы все слишком пытаемся быть продуктивными, слишком куда-то бежим, создаем столько ненужных телодвижений и шума, что за этим совсем не видим настоящей жизни.

Далее. Успевание является необходимостью, иногда даже неосознанной. Мир требует от тебя постонных действий. Непрерывная текучесть жизни - когда нельзя нажать на паузу, или вылезти из этого потока. (тогда наступит смерть, и моя зима была отчасти такой воображаемой смертью). Эта река жизни течет в тебе. Твое сердце бьется с невероятной скоростью, и поэтому оно требует от тебя постоянных действий.
Мы пытаемся избежать стресса, говоря, что это плохо и разрушительно. Если посмотреть на это с другой стороны, и заменить слово стресс на "волнение" или "взволнованность", все встанет на свои места. Жить с приятным чувством азарта, жаждать побед... И здоровая конкуренция между человеческими особями этого постоянно требует. Ты не инвалид и не тюфяк, тебе нельзя допускать к себе малейшее чувство жалости. Не нужно включать "щадящий режим". Мир сконструирован так, чтобы заставлять тебя совершать множество ненужных действий. Оформлять кредитную карту, чтобы расплачиваться за билеты. Проверять багаж... оформлять документы на новый паспорт... машины, права, страховки. Новые айфоны, новые фотоаппараты, установить новое програмное обеспечение. Конференции, симпозиумы, выставки. Нужно, чтобы тебя заметили, о твоем существовании не забыли. Мир включает нас в эту гонку. Мы можем отказать от нее, уйти в леса. Но тогда мы гарантированно проиграем. Мы можем поддерживать в себе животную жизнь, но мы никогда не будем на гребне эволюции. Поэтому мы так стараемся быть всегда и везде.

Я все время представляю, что мы все маленькие зверьки, движимые непонятной нам сверхсилой. И нам только и остается, что пытаться направить этот безумный поток внутри нас в "правильное русло".

Я пытаюсь себя муштровать. Я думаю о людях на войне. О том, как они сидели в окопах, как заставляли себя перейти многократно свои человеческие лимиты, чтобы добиться победы. И еще успевали балагурить, писать любовные письма и создавать ту дружбу, которая на века. Потому что каждый день мог быть последним. Сознание было предельно ясным. Радость от существования была кристальной. Я не идеализирую войну, просто пытаюсь перенести ее лучшие стороны на мирное время.

Недавно была презентация книжки + шуточный семинар "Как выспаться в это непростое время". Все говорили о том, что высыпаться не надо. В гробу выспимся. А сейчас - 4 часа сна, контрастный душ, кофе, и вперед на амбразуры.

Нам не нужно никого убивать, бросаться на врага, но мы живем затуманенными мозгами. Я смотрю на тетеньку за 40, с утомленным лицом, в маршрутном такси города Твери. В этом городе ровным счетом ничего не происходит, кроме поддержания самой жизни и ее продолжения. Работа, семьи, дети. Работы в основном скучные - созданные как часть этой цепочки беготни по кругу.

"давайте делать паузы в словах" звучит песня Сплина. Попытаться отключить лишние действия, увести прочь этот туман повседневности, отменить встречи, которые ни к чему не ведут... чтобы различить главное. Пронзительную важность бытия.

У меня включается страх, что я упускаю что-то важное. Я постоянно ориентируюсь на мечты, как на курсор. Я верю, что мечты - это движущая сила, и значит они продиктованы нам какой-то высшей инстанцией (богом?), который хочет не заставить нас жить, но простимулировать к жизни. Чтобы каждый шаг был осознан. Я вспоминаю, о чем мечтала, когда поступила на первый курс университета. Это было самое большое время мечтаний. Или - когда я была маленькой и мир казался таким огромным.
Теперь у меня в руках гораздо больше ключей от разных дверей. И я спешу во все хотя бы заглянуть.
Я тороплюсь жить, потому что очень близко видела смерть близкого мне человека, который так хотел жить и создавать. Я часто использую слово "паника". Кто-то говорит, что иногда я бегаю как курица с оторванной головой. Это негативная составляющая спешки. Я набираю в руки так много проектов, что они валятся из рук. И у меня самой опускаются руки, когда я думаю о том, как много всего сделать. Важно - поговорить с правильными людьми. Люди делятся на правильных и неправильных, в зависимости от того, если после разговора с ними хочется нестись на всех парусах, или смотреть в потолок и плакать.

Как-то один мой друг пообещал написать книгу "как стать художником" (он самоучка и сейчас преподает живопись). Меня вообще вдохновляет делиться опытом и учиться. Но.. Я жду уже больше года. Вчера он мне ответил: "подожди, я заработаю хотя бы на месяц спокойной жизни, и тогда начну". Вот так мы все, как в колесе, пытаемся грести во всю мощь, чтобы хотя бы высунуть голову из воды и набрать в легкие кислорода. Чтобы нас не смысло этим огромным потоком. Что уж говорить про смыслы?

Продолжение следует.

Profile

сонная, пох, похмелье, грустная
rufos
птица Руфос
Website

Latest Month

May 2016
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com