?

Log in

***

Жизнь революция свобода любовь
фотография спасет мир (плюс кино и книги)
интернет как послание к человечеству
я люблю этот мир
и я верю, что каждый человек способен сделать в этом мире очень многое.
присоединяйтесь!

п.с. из-за огромного количества спама я теперь разрешаю комментировать этот журнал только моим друзьям. Я добавляю в журнал интересных мне людей. Если вам очень хочется взаимности, то оставьте свой коммент здесь. Сердечно вэлкам!

Обожаю оставаться в чужих домах одна. Это сладкое чувство покоя, когда усталость после бесконечных дорог сменяется притоком новой жизни, нового вдохновения, похожего то ли на сиюминутный каприз, то ли на побочный эффект от кофе, забодяженного прямо в кружке горячей водой (кофе по-русски: сумма ингредиентов все равно приводит к содержимому, форма и спобобы приготовления не важны, избавляемся от лишних церемоний).
Как в "Клюшке для гольфа номер 5", меня будоражит ощущение присутствия в чужой обители без хозяина. В чужих домах я больше всего люблю книжные полки. Восторженный интерес диктуется не интересом к данным книжным знаниям, но к личности хозяина этих вещей. Хочется вобрать всю ту сумму знаний, наложение личного опыта и прожитых страниц.
Поэтому я люблю останавливаться в гостях, а не в гостиницах. В юности, когда путешествовала много и хаотично, сравнивала себя с дикой кошкой, которая забредает в дома. Оказываюсь в этом царстве Борхесов, Маркесов и Кортасаров, среди недопитых кружек и недокуренных сигарет, позволяю времени утекать сквозь пальцы, и по крайней мере есть всегда повод вернуться в дом, где не успела дочитать книги. Ходить в одних трусах до двух часов по полудни, рассеянно гладить кота с замысловатым именем, допивать остывший кофе из разнокалиберных кружек, менять местами сны с реальностью, успокаивать тенью и прохладой свой алый неравномерный пылающий загар...
А как чудесно спится в чужих домах. Я отдала бы все, чтобы научиться повторять или хотя бы запоминать эти мягкие, нежные сны, которые наваливаются на меня здесь как облако. Но я могу только погружаться в них.
Я думаю, что же я могу оставить и отдать взамен? Добавлять свои книги на полках. Делиться ощущением вдохновения и внутреннего чуда, которое пробуждается в этом месте.
Спасибо тем людям, чьи стены способны поместить в себя мое большое и суматошное, неровно бьющееся сердце.

За прошедшие выходные я поняла, что фарфоровые чашки, резные наличники и собачьи будки, расписанные в стиле гжель, новые и старые памятники провинциальных городов, комнаты на продажу в домах с подмокшим фундаментом, а также котики в любых позициях и ситуациях, живые либо в виде статуэток НЕ ВХОДЯТ В СФЕРУ МОИХ ИНТЕРЕСОВ. Возникла идея создать универсальную футболку: "Спасибо за вашу реплику, но это НЕ ВХОДИТ В СФЕРУ МОИХ ИНТЕРЕСОВ". Мне стало грустно, потому что на свете гораздо больше вещей, отделяющих меня от остальных людей, чем объединяющих с ними.

Apr. 8th, 2016

Догора.
Опера, которая поражает сознание, как бактерия: после ее вторжения ваш мозг никогда не будет прежним, но это скорее в положительную сторону. Однажды услышав это, вы никогда не сможете это забыть.
Франзузский режиссер снял по этой опере прекрасный от первого до последнего кадра фильм с названием “Догора. Открой глаза” про ежедневную жизнь Вьетнама, с его перегруженными мопедами, спящими вповалку детьми, простой рабоче-крестьянской жизнью.
Я смотрела это много лет назад, и вот теперь рассказала кому-то, как о чем-то важном и сокровенном. Кому-то, кто казался близким. Этот кто-то пропустил мимо ушей. Однако сама я, спустя пять лет, попыталась разыскать эту оперу.
И произошло чудо. Я нашла его в исполнении русского хора и оркестра: https://www.youtube.com/watch?v=4d8pvzVUPQo . Через неделю после прослушивания мне приснилось, что в какой-то момент наивысшего счастья я исполняю самую эйфорическую арию из этой оперы (в видео на ютюбе она на 54 минуте). Это при том, что петь я не умею вообще. И не то, что не знаю слов оперы, даже не представляю на каком космическом языке она исполняется. Однако во сне я запела чистейшим мощным голосом, и слова сами катились на меня, как дорога, на которую сами неслись мои колеса, я только успевала подхватывать, и отмечала свистящий ветер в ушах.
Все слова были похожи на русскоязычный вариант. Например, моя ария звучит как “пташки бегут”. Куда они бегут и зачем непонятно, да это уже и не важно, тем оперы все ускоряется, и пташки все бегут и бегут зачем-то и куда-то. Они уже несутся с бешеной скоростью на тебя, и они уже не пташки, но птахи, они хлопают и машут крыльями, и балалаечники двигают рукой быстрее, чем это позволяет скорость перемещения объекта скводь толщу воздуха, и все вдруг наполняется смыслом, воздух искрит значениями и предзнаменованиями, все вдруг делается так просто, понятно и хорошо.
Я не помню, что было в моем сне ни до, ни после этой арии. Я проснулась с ощущением, что реальность куда скуднее сна. Слонялась без дела, вела множество долгих бесед с разными людьми, не находила места и дела (все казалось неважным и каким-то пыльным, потусторонним). А вечером я снова включила оперу, и растворилась в ней.
Как кайфово наверно быть частью такой вот огромной махины как оркестр. Некоторых балалаечниц не научили изображать на лице удовольствие от процесса. Но зато барабанщики били своими палочками с пушистыми шариками по огромным барабаном с таким кайфом, легкостью и взлетом, что хотелось попасть туда же, залезть в их мозг. Девочки из хора забавно открываеют рты и издалека похожи на заводных куколок и их одинаковых платьицах. Выдают живую жизнь в них только очевидные физиогномические различия и маленькие несовершенства. А этот мальчик-одуванчик с круглой огромной копной волос на краю хора, он самый классный из всех. Как наверно это радостно - не солировать, но быть только маленьким винтиком в огромной махине хора, быть только маленькой капелькой в этой ванне на колесиках, которая мчит неизвестно куда, не разливая при этом ни капли, быть, просто быть, быть музыкой и смыслом в ней, даже не разбирая слов, читать их по нотам, видеть гораздо больший смысл во всем этом. Я бы все отдала, чтобы быть таким винтиком, чтобы забабахать оперу. Но поздно: я винтик-одиночка, и не петь мне в хоре, а если только на пьяной вечеринке. И знакомо мне обратное чувство: тоска, когда ты теряешь себя в этом происходящем, и не можешь толком увидеть свою роль, и подкашиваются ноги. Спасает только любовь, и ощущение, что ты единственный солист, или даже дирижер. И так должно быть.
Как так получилось, что американский исполнитель блюза создал самую русскую композицию ушедшего столетия? При этом самая главная черта Тома Уэйтса - его хриплый рычаще-булькающий сумасводящий голос - здесь напрочь отсутствует, если не считать безумного выкрика “Один, два, три, четыре” и - то ли “выше”, то ли “еще”, что, впрочем, если задуматься, почти одно и тоже.
Мы впадаем в безудержный танец, который похож на заклинание, на пьяный неконтролируемый угар, на волшебные гусли-самопляс. Эта музыка с самого начала неровная, в ней звучит надрыв, боль и веселье одновременно. Звуки вначале напоминают почти что тревогу в фильме ужасов. И именно эта тревога, страх заставляют нас пуститься в пляс. И мы не знаем, будет ли он красив или уродлив, созидателен или разрушителен. Широкая русская душа не спрашивает анализа всего происходящего, она заставляет нас быть во власти момента и - танцевать, почти как в скзаке “Мураками”.
Почему в этой песне, как в волшебном стеклышке, отразилась вся безумная наша история прошлого столетия, и продолжает отражаться сейчас?… Буйное раздолье, неспокойствие, в котором столько слабости, уязвимости, боли. Это и Достоевщина с его Парфеном Рогожиным, любящим, так безумно, что способен убить возлюбленную - от любви.
Парадоксальность, необъяснимость нашего поведения. Западные газеты, освящая новости текущего периода, пытаются разгадать необъяснимое, загадочное поведение России на мировой арене. Пытаются понять, почему россияне поддерживают коррумпированный режим, почему верят новостям, врущим про войну… И ответ не в жестокости тирана, и не в глупости народа, но в этом необъяснимом желании закружиться в одном празднично-болезненном угаре, забыться, плясать притопывая, потому что только в этот момент и можно избавиться от тянущей боли между ребер - там, где расположен самый угнетенный наш орган, называющийся “душой”.
Клип на танец Тома Уэйтса - это сочетание необъяснимых хаотично-ритмичных движений. Хлебание жидкого супа, забивание гвоздей в подошвы сапог. Неисключено, что эти гвозди потом будут торчать изнутри, и что это и будет той частью русской любви к страданию, и частью того самого танца. Ведь когда тебе, как русалочке, каждый шаг причиняет боль (что может быть вызывает генетическую память о временах, когда татаро-монголы вшивали пленникам в подошвы конские волосы), тогда и жалость к себе способна доставить высшее наслаждение.
… Я слушаю Тома Уэйтса в своей студии в Голландии, и ощущаю себя такой русской, гораздо больше, чем когда я была в России. Я почти физически могу пощупать этот ранимый орган, который иногда так расширяется, что легкие и сердце должны прервать свою работу, пока этот главный и дисфункциональный орган не сожмется опять. Я думаю о том, что как чудесно было бы убраться на общих территориях, вымыть раковину, заляпанную краской, и порадовать соседей… Но это желание, мелькнув на минуту, тут же пропадает. Гораздо приятнее думать о высоком, и сосредоточить внимание на этой своей непонятной зверушке в груди. Вот так и живем.
Человеки по природе своей скоты, это надо признать.
И не нужно ожидать, что будет как-то по-другому.
Не нужно ничего требовать, обвинять, скандалить.
Нужно просто принять это как должное: то, что никто тебе ничего не должен.
И имеет право быть такой скотиной, какой только захочет.
Но при этом пускай не ожидают, что я буду поворачиваться лицом.
В основном буду принимать скотность человечества за априори.
Ответ - холодная, учтивая, непроницаемая вежливость.
Но каждый следует своим собственным интересам, и этого не скрывает.
Пункт раздачи душевной теплоты временно закрыт на реконструкцию.
А кстати, секс-индустрия во многом честнее, яснее, понятнее, чем игры в "отношения".
Моя цельность непоколебима, меня больше невозможно эмоционально размотать.
Каждый кусочек, каждая частичка взаимоотношений с "другим" будет признана полезной или выброшена. Посмотрела хороший фильм. Расширила словарный запас или музыкальный плейлист. Съездила куда-то. Съела пару кило пирожных. Прошла пару десятков километров петлями по чужому городу. Создала пару десятков новых снимков, которые слишком личные, чтобы кому-то показывать. Исписала блокнот словами, которые тоже нельзя никому показывать. Изрисовала десятки листов рисунками с вариантами одного и того же лица. Взобралась на высокую башню. Поймала ветерок. Слезла с башни, чтобы не сдуло. Никакого сожаления о несбывшемся, никакой печали. Только радость от своей цельности и наполненности.
Досвидания, прекрасные создания, вы больше не нужны мне, как весла в моей лодке (которые, к тому же, гребут не туда). Удивительно, но у нее образовался собственный мотор.

Венеция - 6

Конечно же, Венеция выткана из красивой лжи.
Вот эти красивые дома например - это непременная ложь. "Это все как будто декорации к моей драме. Я не воспринимаю это, как настоящее," - сказала Н., проходящая кризис личностного роста, обозначаемый фигурно как "блестящая муха-цокотуха попалась в паутину Сильной Личности".
Это универсальные декорации к каждой драме этого мира. Только сами драмы тоже не могут быть настоящими. Они - бледные копии тех драм, которые случались здесь миллионы раз до них. И самые важные из которых описаны в старинных книжках.
Я хочу только одного: чтобы мои собственные драмы не были лишь колыханием воды, не оставляющим следов на этом вечном городе. Я хочу, чтобы мои драмы были записаны в важных книгах. Чтобы они отпечатались на этих стенах, внутри и снаружи. Чтобы великие умы потом создавали карты и маршруты этих драм, а паломники следовали за ними, как за вечной пищей. Вот единственное, что удовлетворило бы меня, помимо ежеутреннего пирожка с рикоттой.
Декорации не настоящие. Эти арочные окна нарисованы по трафарету. Они повторяются миллионы раз (и немного похожи на формат теремов, только масштабнее, воздушнее, выше). Ни кирпич, ни бетон, ни камень не могут быть такими ажурными. Спасает от мнения, что это все - бумага, только то, что бумага давно бы размокла, стоя по колено в воде.
Это город любви, - такой же миф, который поддерживается и множится без толку. Коммерциализация любовных историй, - это великое достижение коммерческого города, который больше не занимается судоходством и завоеванием чужих территорий. Все, что ему нужно, - это завоевывать размякшие от любовного пыла мозги.

Венеция - 5

Приехать в Венецию в поисках вдохновения - это, конечно же, такая же банальность, как приехать в Италию в поисках пиццы. То есть - вдохновение здесь повсюду, вместе и с каким-то дыханием смерти (хорошо описанным Томасом Манном в его "Смерти в Венеции"). Но вдохновение - это то, о чем здесь не говорят, по крайней мере вслух. Здесь просыпаются средним таким утром, когда солнце еще достаточно золоченое и ласкает волны под углом не больше тридцати градусов, так что их гребешки меняют каждый момент оболочку с золотого на молочно-зеленый, на черный, снова на золотой. Идут гулять с собакой на поводке.
Собаки - это такие ангелы Венеции. Их здесь гораздо больше, чем детей. И любят их больше, чем людей в целом. Встречаясь, два собаковода приветливо кивают друг другу, а потом начинают ласкать и обнимать чужого пса как ближайшего родственника (нет, все-таки друга, ибо друзья роднее и ближе родственников), встреченного случайно в чужом городе. Как будто маршруты прогулок не известны, не протоптаны ежедневно на карте города, и как будто все встречи неподдельно спонтанны.
Я встретила такого человека с собакой. Он остановился, чтобы я сделала фото. Попросил собаку попозировать. Она сделала это с послушностью сфинкса. Я было отправилась дальше, но у нас завязался разговор, для которого моего итальянского было ровно достаточно.
Если бы я была более продвинута в своем языке, мои контакты с местными не складывались бы здесь никак. Вести заумные, вычурные беседы здесь значит то же, что одеть карнавальный костюм в будний день. Здесь говорят о городе как о рыбе. Сравнивают итальянские города, как цивилизации разных планет. Дальше Италии существование жизни ставится под сомнение. Хотя, русская мафия похожа на итальянскую, - и это все, что они знают. Дальше - о ценах на транспорт (для туристов и местных). О мафии опять же (грабящей местных почти так же нагло, как и туристов). Главные мафиози - это, конечно же, гондольеры. ("О чем свидетельствуют их свитера в черно-белую горизонтальную полоску", - почему-то подумала я, хотя никакой прямой связи не было).
Гондолы здесь черные и блестящие, как будто роскошные похоронные лодки, везущие тебя через Стикс (который повсюду. Стикса для мертвых здесь гораздо больше, чем тротуаров для живых. А позволить катание на гондоле можно себе только единожды: по случаю переправки из этого мира в тот. И на обратный билет уже не найдется монет. Последнюю - и то достанешь изо рта, окисленную от слюны.
Слово "вдохновение" здесь теряет свою значимость и осмысленность. Когда я говорю, что приехала за вдохновением, на меня смотрят так, как будто я уже приехала за смертью. Как будто я уж слишком спешу. Здесь предпочитают неторопливо тянуть эспрессо из наперстка, в то время как собака (Кане) на поводке терпеливо ждет под столом, изображая грамотного сфинкса.
Эмоциональное натяжение нитей в этой поездке похоже на голосовой диапазон какой-нибудь Имы Сумак (что значит - почти закручивающуюся в колесо бесконечность, ленту Мебиуса).
От высшего восторга до самого печального отчаяния.
Все видно через цветное стеклышко этой любовной истории, у которой, очевидно, не будет продолжения. Именно поэтому стоит о ней рассказать, в контексте фантазии о чем-то прекрасном.
Мальчик с божественно прекрасным телом, черными волосами и чернущими глазами, с пухлыми губами, которые как у молочного теленка, все время тянутся к тому, что может абстрактно по форме или одержанию напоминать вымя. Его тепло и его заахи неподражаемы и великолепны. Он особенно вкусен, когда просыпается с утра, и еще пахнет молочными снами своими, которых, конечно же, не помнит.
Если бы не кружевная рамка этого города, мыльчик-португалец был бы не интересен и не нужен, но здесь он отлично вписывается в ландшафт своим стройным метром-восемьдесят.
Мальчик выглядел поэтом, хотя и выбрал судьбу быть программистом. Он не имел абсолютно ничего общего с поэзией, но все-таки поэтом был. Поэтом, который все время молчал. Черная поверхность чернильно-черного (как еще называется этот цвет?), которая только впитывала и ничего не отражала.
Мальчик глазел на меня все время, цвет его зрачка ничем не отличался от цвета радужной оболочки, и значит был совершенной чернотой. Один его глаз был закрыт волосами, которые он постоянно и безуспешно пцтался откинуть. Может быть, закрытость глаза была двойная, ибо глаз косил, был полузакрыт более длинным и припухшим веком, и никогда невозможно было с точностью определить, куда смотрит мальчик, если смотрит двумя глазами сразу. Может, второй глаз был и вовсе слеп, но о таких деликатных деталях боишься спрашивать Другого, гораздо интереснее путаться в догадках. Когда он смотрел своим единственным глазом, то было ощущение, что он, как рыба, видит что-то совершенно по-другому (плоское пространство, в отличие от обычного человеческого трехмерного, или же пространство, закрученное в ту самую ленту Мёбиуса). Когда же он смотрел на меня, у меня проходили мурашки. А это было почти постоянно. Я огладывалась, и в очередной раз замечала, что смотрит он не на все эти замороченные здания, а исключительно на меня. Словно я - его стеклышко, через которую он видит Венецию (только в качестве нерезкого фона, как фон картинки - Моны Лизы или любой другой). А когда он поправял мою собственную упавшую прять, и заканчивал линию лица, плавно проводя по подбородку, у меня внутри проходила волна, которая усиливалась, спускаясь к животу.
Этот абсолютно темный молочный теленок был явным признаком удачи.
И самое прекрасное было в нем даже не то, что он был красив, а то, что он молчал.
Нет, было еще кое-что прекрасное: это была история в себе, без прошлого и без будущего. Не наполненная попытками составить общий словарь и кодекс поведения, а только прикосновениями, легкими, как кружево дыхания или окружающих нас дворцов.

Венеция - 4

В первый день нас охватило чувство эйфории. Я говорю "нас", хотя не имею никакого права на это "мы". Это не раздвоение моего сознания, но и не знак полного воссоединения с Другим. Я не знаю, какие у этого Другого чувства, ведь он никак их не проявляет. Его поверхность остается гладкой и зеркальной, словно поверхность озера, без помех и без ряби. И только ослепительный закат моего солнцца способен скользить лучами по его поверхности, увидев только свое собственное отражение (в виде его фотографий, которых он делает в великом множестве), но без возможности заглянуть внутрь и увидеть плавающх там на глубине рыб или даже просто колышущиеся водоросли.
Однако все мои чувства отражались на этой темной поверхности, и моя эйфория повторяла свои формы в другом, в общем-то незнакомом человеке, который зачем-то поехал за мной слдеом сюда.
Город был тих. Эйфория возникала именно от его мертвости и ослепительности. Поэтому он как бы сразу стал нашим. Мы его захватили, как сумасшедшие любовники, захватившие пустую крепость.
Мы занимались любовью всюду, прижимаясь спинами к стене Арсенала, или забравшись на пристань и пригибаясь и одергивая юбку только во время приближения редких катеров и моторок (после них волны усиливались, омывали пристань, и соответсвтвенно передавались нашим телам...)
На пристань выходили несколько окон иначе глухой краснокирпичной стены. Окна были с плотно задвинутыми ставнями, из-за которых не сочилось ни полоски света. Редкие прохожие с собаками старались пройти побыстрее круг территории, отделенный нашим сиянием от всего остального, темного мира.
Заниматься в венеции любовью - это как петь песни в душе. Они только твои, и неважно, кто будет посетителем этой кабинки до или после. Эта вода льется только на тебя, она тебя окутывает, она - часть только твоего океана, а значит ты имеешь право голосить какие угодно песни. Они останутся только твоими.
Из забывших нас можно составить город, но это последнее, что нас сейчас волновало. В этом городе каждая комната была доверху набита тяжелым мокрым воздухом, не помнящим нас и не знающим наши имена. Мы тоже едва помнили имена друг друга, хотя и создавали их ласковые звукоподражания шлепками губ о гладкую кожу шеи или извилины уха. Зато внешний вид окружающего ландшафта запоминался гораздо лучше лица слишком близко находящегося собеседника. Ландшафт впечатывался в сознание в каждом новом месте, вместе с знающими грамоте львами, треугольными мостами арсенала, геометрическими домами+деревьями через канал, гнилыми сваями и бющимися о них лодками. Из наших любовей можно было бы составить отдельную карту Венеции, ибо наши заблудившиеся, полупьяные брожения продолжались до утра. Единственное, чего мы не сделали - это не забрались в чужую лодку под брезент, чтобы лечь там горизонтально, и остаться до утра, несмотря на мартовскую промозглость. Это было бы гораздо проще, чем найти снятую нами квартирку, даже адреса которой мы не запомнили. Но есть такие планы, которые происходят в сознании, но которые откладываешь на неопределнное будущее, и которые внезапно станосятся уже прошлым, выдуманным воспоминанием, необязательным к осуществлению. Таким необязательным выдуманным воспоминанием была и сама Венеция. Ее с легкоостью можно было бы придумать, пользуясь картами гугла и многочисленными туристическими блогами. Плюс, если хотите, текстами Бродского, для заполнения зияющих смысловых мест и натяжения нитей между той стороной и этой (но все лучшее всегда останется по ту сторону ткани текста).
... В почти пустой рыбной таверне, посреди нашего ужина, на воображаемую сцену (никакой сцены не было!) зашел тучный дядька, обтянутый розовым пушистым свитером, и начал тянуть песни в стиле Адриано Челентано, которые и были первым звуком итальянской речи, не считая крявого перевода пунктов меню официантом... И в этот момент я поняла, что любовь к городу или языку - прочнее любви к любому живущему существу, ибо коренится в вечности, соединяет одной линией с предками или потомками, восходя к самим хордовым, которых мы в этот самый момент с удовольствием поедали, раскладывая кости на тарелке, как зубья расчески.
"О боже, дак это ж Апрашка!", - пронзило меня то самое описанное психиатрами де жа вю, когда я спускалась по мосту Риалто.
Это Бродскому спокойным голосом сказала Мариолина, когда они проезжали это место на тесном (и интимном, перешептывающемся Вапоретто-катерке).
А я спускаясь по мосту - арке, наполненному закрытыми прилавками, и увидев арочное здание вдалеке, такое же серо-желтое, как ряды Апраксиного двора, испытала резкое головокружение и подкашивание ног.
Неужели нужно ехать в самое прекрасное место мира (еще одно Самое!), чтобы очутиться в собственном прошлом, наполеннном призраками, зыбкой мифологией и неустойчивой системой координат.
Кругом суетились носильщики с телегами (в Петербурге за них - азербайджанцы или таджики).
Нет-нет, это Петербург - подделка (упорно убеждала себя я), ибо создавался из разных кусков городов-мифов, городов-сказок, городов-борделей и городов-убийц.
Но для меня все наоборот, ибо в Петербурге со мной происходило что-то настоящее. То, что способно было записаться на чистое сознание, еще не похожее на запыленную редко посещаемую и разрозненную библиотеку.
Вот здесь я приходила фотографировать атмосферу, заполненную суетой и иммигрантским хаосом (лепешки, чай из термоса на табуретке, живая жизнь в ее невероятной липкости, духе опасности, грубом воздухе, в котором повисли выкрики). Вот здесь я гуляла с Мариной, водя ее по самым темным, грязным и непривлекательным закоулкам, раскрывая их, словно секреты собственного сознания, как самые важные достопримечательности, помимо колонн и прочих помпезных нелепостей. Вот здесь мы купили с ней одинаковые курточки с капюшоном. Ее была одним размером больше и имела завязочки на шнурках. Она умудрилась именно в этой курточке расшибиться, а я свою продолжала носить до дыр, даже осознавая дешевизну и неподходящесть стиля.
Риалто был началом Венеции, как потом мне рассказали местные (он был выше других, и поэтому, во-первых, позволял людям встать на твердую землю, избавиться от этой качки и начать торговать не с барок, а во-вторых, это позволило называть его "Риалто", что имеет прямое этимологическое отношение не к реальности, но к возвышению).
Помимо прилавков с овощами и фруктами (которые уже объединяли и бестолково мешали Апрашку с Сенным), здесь была крытая часть. Она не источала вони (или мой нос воспринимал свежие морские запахи не как раздражатель, а как радость узнавания и получение желаемого. Бесконечный праздник).
Здесь возлежали рыбы и морские существа всех сортов. Серо-бежевые морские гады еще шевелили множеством своих лапок. Осьминоги лежали кучей и выражали предельную склизкость. Такой же, но более объемный и дырчатый, изображен у меня на майке. Это мой тотем, и, если хотите, фетиш. Мне бы хотелось положить себе такой на живот и дать ему свободно соскользнуть, оставив мокрый след. Именно поэтому я прохожу мимо этого прилавка, отказывая себе в таком удовольствии с непредсказуемыми последствиями (сдвинется ли мое сознание после этого окончательно, без возможности вернуться в изначальную точку отсчета, и если да, то - в какую сторону?)...
Вместо этого мой молочный теленок Андрюша убедил меня взять гигантских креветок (обязательно с головами, потому что их можно обсасывать), и гиганский же ломоть тунца (от того куска, где не было видно ни начала ни конца, и ни намека об истинной форме и размере этой туши). Тунец был цвета вареной бабушкиной свеклы (и это правильно! - подпрыгивая сказал Андрюша). Это в отместку за то, что я однажды принесла суши из Альберт-Хайна, где тунец был серо-зелененький (и это я, как комедийный персонаж из Мастера и Маргариты, убеждала его существовании различных степеней одной свежести).
Тунец предназначался на совместный ужин в составе шестерых (даже после которого мы доедали беднягу три дня, поедая в свежем виде под лимоном или мешая с моцарелловым салатом...)
Все это напоминало Андрюше о родной Мадейре и не имело к самой Адриатике прямого отношения, кроме транспортного...
Мои призраки улетучились с запахом этой рыбы. Вместо них в голову встали практическо-экономические соображения. Щелкание фотоаппарата уняло головокружение. Остались картики, которые для меня почище икон.
Галочка поставлена, хватит уже про рыбу.

Венеция - 3

Этот город захваил меня уже с того момента, когда я сошла с автобуса ("Что, мы уже в Венеции, да? А я только дошла до середины фильма Джармуша "Вне закона", с момента, когда слезла с самолета. И еще меня смутил дикий и уродливый химический завод сзади водной глади и ослепительного постапокалиптического заката. Неужели это она, та самая, долгожданная? Где дворцы? Почему вокруг такой обезлый красный кирпич?..")
Но тут все переменилось, потому что с другой стороны, за автобусом, был роскошный полукруглый мост со стеклянными перилами и красной железной основой. Шагающие по этому мосту люди были все прекрасны, словно Ангелы у Вима Вендерса. Они носили бежевые или темно-зеленые пальто, шляпы-пирожки, и их теплые длинные шарфы развевались на ветру, как у настоящих поэтов. (Так я представляю всех венецианцев, по образу Бродского, который не только овенецился, но еще и, как мне кажется, задавал стиль и тон всему этому городу, с его бешеными ценами и строгой помпой).
Конечно же, тут моя фантазия побежала гораздо дальше глаза, и я в целом даю ей волю, как иначе получить впечатление от чего-то в высшей степени прекрасного, как не из своей головы, своих ожиданий, предвосхищений? И как обойтись при этом без банальных охов и ахов?
На самом деле, мост, конечно же, заполняли туристы, которые, так же как и мы, прибыли восхищаться красотами. Одеты они были в высшей степени практично и банально (никогда не понимала, где связь: приезжать смотреть какое-то место и одеваться, как попугай, петух или просто идиот?.. В летнее время это были бы серо-зеленые шорты из брезента, со множеством оттопыренных карманов, и сандали (в форме расфилеенных кроссовок), одетые на носок. Но сейчас это были разноцветные походные курточки, защищающие от дождя, карты в руках и фотоаппараты на красных шеях (опять же, никогда не понимала, зачем вешать фотоаппарат на шею? Это же тяжело и неудобно. Наверно, это просто какой-то высший знак, что ты турист).
Но, как ни странно, не заметила я и этого в таких деталях. Возможно, рассматривая те фото, которые я тогда нащелкала, играя маниакального нажимателя на кнопку, я увижу все эти детали. Но тогда я смотрела просто на мост, на его графику. Фигуры, проплывающие по нему за стеклом, не имели никакой коннотации, значения. Они были черно-белыми, графическими силуэтами, которые выстраивались в шахматные фигуры (скорее черные, чем белые), и композиция, складывающаяся на секунду в кадр, тут же расползались в простой хаос, накладывались друг на друга, как картонные фигурки... Чтобы потом соединиться уже в новую шахматную задачку, нерешаемую для меня, постороннего наблюдателя.

Венеция -2

... Нет такой вещи, как догнать убегающее настоящее.
Меня раздражает фраза Catch Up, примененная к месту и не к месту. (я пыталась писать словарь своих бывших бойфрендов, их словарный запас меня раздражал в соотношении со временем, которое я с ними провела. Странная прогрессия. С удлиннением проведенного вместе времени увеличивалось понимание, узнавание их словаря и признание его ограничивающимся, повторяющимся, отсюда увеличение раздражение, которое в итоге доходило до точки кипения и укорачивало соответственно оставшееся проведенное время. О словарях и прочей ерундистике я напишу позже, нужно поставить звездочку.
Так вот, кэтч ап произносилось кудрявым разудалым мальчиком, который был то, что называется, сошиал, найс и изи-гоуинг, до предела, который уже становился "чиизи".
Кэтч ап - значит, поймать во времени.
С другом, с которым давно не виделись, должно раз некоторое время производиться это самое кэтч ап, пересечение в пространстве с целью сверки часов, чтобы узнать, как жизнь и что нового. Обычно это - один вечер за кружкой пива.
Поэтому когда мой португалец спросил меня, удалось ли мне поймать свой дневник, который я строчила целый день в блокнотике, как сумасшедшая, во время путешествия на всех наших вапоретто, я не могла ему ответить ничего приличнее и ласковее, чем то, что Улисс содержит 600 страниц, и еще 600 страниц комментариев, и описывается там всего лишь один день. Источник взят из одного дня жизни автора. Дня, когда он познакомился со своей будущей женой..

Венеция -1

Не растрачиваться по мелочам - вот главное правило жизни, особенно когда лодка так сильно раскачивается на волнах, что хочется крепко прижаться к незнакомцу, и ритмы волн заменят и воссоздадут несуществующую страсть...
Зачем я в Венеции? Ну, черт возьми, зачем я здесь?..
Я всегда следую своего пути, и не позволяю себе свернуть на протоптанную дорожку.
Я люблю Бродского, и он приезжал сюда 17 лет подряд, чтобы написать эту Набережную Неисцелимых (которая называется в оригинале вовсе не так, и которая не слишком точно и искрометно переведена на русский, но которая не слишком понятна из-за ее витиеватости на английском, который привык к более коротким, стройным и рубленным предложениям). Но нужно ли приезжать сюда 17 лет подряд и жить по месяцу в дорогих и неотапливаемых квартирках, чтобы написать подобное произведение? И так уж хорошо это произведение само по себе, чтобы выдержать столько изданий, отсылок-пересылок, столько вдохновенно-экстатических лиц, немыслимых и бессмысленных паломничеств, и, наконец, быть похороненным на том самом острове-кладбище, о котором он сам упомянул в этом произведении (но конечно, не в контексте завещания).
Ответ мой личный: конечно, нет. Хорошо лишь местами, когда он озвучивает про мороженые водоросли, про экскурсию в палаццо, про интимную толкучку на водной маршрутке - вапоретто... Бродский хорош тем, что он исключительный мизантроп. Он ворчлив, и его унылое брюзжание, перемеженное с философским переосмыслением элементов пространства и времени, а также эрудицией в области древней мифологии, и создает его гений.
Но все же - гений.
Гений уже потому, что я постоянно вела диалог с ним, с его текстом, а не с тем человеком, который был рядом.
Я внутренне спорила с Бродским, иногда даже негодовала его занудливости (он говорил о высоких ценах, о плащах, купленных в Венеции, которые нигде больше не мог носить...). Я обожаю его тон, я представляю, как разгуливаю с этим человеком в очках, когда-то рыжим, а потом лысым, с его плащом цвета хаки, картавостью... Его обзывала Зонтаг, и недооценивала Ахматова. Он был самодельным гением, как и все гении, которые решили сами собой вдруг стать.
Для того, чтобы написать такой текст, нужно не ездить 17 лет в одно и то же место, но притвориться гением... Гением этого места. Создавать это место с нуля. Рисуя у себя на карте мозга эти самые лабиринты минотавра.
Заниматься психогеографией. Не только пассивным впитыванием (которое обычно присуще толпам туристов, которые почище голубей облюбовали пьяццу Сан Марко, и где голубям есть место сидеть разве что на головах людей и статуй). Но и отображением. Пусть во мне, как и в Бродском, как в зеркале, отображается этот город.
Сегодня разговаривала с Эллочкой. Она развеселила меня тем, что сказала, что может просто так же махнуть рукой, и взять билет... скажем, в Верхнюю Пышму. И стоить он будет ей столько же, сколько мне - моя венецианская поездка. Хотя я рекомендовала ей Старую Утку. Чуть дороже, но будет весьма эффективнее. Элла всегда как нельзя лучше меня понимает, так что я веду постоянный внутренний диалог еще и с ней. И показываю ей внутренние картинки.
А она в ответ обозвала меня гением. И я почти не обиделась.
Ну почему только меня так тянет в города, которые облеплены туристами и голубями. И почему так сложно сделаться гением такого занудного, никчемного места, как Тверь?
Почему в Венеции 40 тысяч людей, и какие-то века истории, о которой знает весь мир. И почему у Твери столько же, если не больше, истории, почти полмиллиона, гораздо больше площади, и такая откровенная потерянность, неизвестность, отсутствие цитируемости (помимо блога этого кучерявого парня, который любит линчевать плохой вкус и дурную городскую организацию, похожую на дурной сон, но незаметную остальным)... Может, Тверь оттого и малоцитирума, что помимо кучерявого парня все остальные любят цитировать красоту, а не уродство?..
Тут возникает вопрос о красоте, опять же в контексте диалога с Бродским (не преувеличиваем ли мы значение красоты, и вообще, кто и как определил и закрепил, что есть красиво?)...
Но об этом в следующем выпуске.
А пока привет вам с набережной (фондаменты) сами-знаете-кого.
я вас люблю ж. Помимо всего прочего.

Mar. 11th, 2016

Не растрачиваться по мелочам - вот главное правило жизни, особенно когда лодка так сильно раскачивается на волнах, что хочется крепко прижаться к незнакомцу, и ритмы волн заменят и воссоздадут несуществующую страсть...
Зачем я в Венеции? Ну, черт возьми, зачем я здесь?..
Я всегда следую своего пути, и не позволяю себе свернуть на протоптанную дорожку.
Я люблю Бродского, и он приезжал сюда 17 лет подряд, чтобы написать эту Набережную Неисцелимых (которая называется в оригинале вовсе не так, и которая не слишком точно и искрометно переведена на русский, но которая не слишком понятна из-за ее витиеватости на английском, который привык к более коротким, стройным и рубленным предложениям). Но нужно ли приезжать сюда 17 лет подряд и жить по месяцу в дорогих и неотапливаемых квартирках, чтобы написать подобное произведение? И так уж хорошо это произведение само по себе, чтобы выдержать столько изданий, отсылок-пересылок, столько вдохновенно-экстатических лиц, немыслимых и бессмысленных паломничеств, и, наконец, быть похороненным на том самом острове-кладбище, о котором он сам упомянул в этом произведении (но конечно, не в контексте завещания).
Ответ мой личный: конечно, нет. Хорошо лишь местами, когда он озвучивает про мороженые водоросли, про экскурсию в палаццо, про интимную толкучку на водной маршрутке - вапоретто... Бродский хорош тем, что он исключительный мизантроп. Он ворчлив, и его унылое брюзжание, перемеженное с философским переосмыслением элементов пространства и времени, а также эрудицией в области древней мифологии, и создает его гений.
Но все же - гений.
Гений уже потому, что я постоянно вела диалог с ним, с его текстом, а не с тем человеком, который был рядом.
Я внутренне спорила с Бродским, иногда даже негодовала его занудливости (он говорил о высоких ценах, о плащах, купленных в Венеции, которые нигде больше не мог носить...). Я обожаю его тон, я представляю, как разгуливаю с этим человеком в очках, когда-то рыжим, а потом лысым, с его плащом цвета хаки, картавостью... Его обзывала Зонтаг, и недооценивала Ахматова. Он был самодельным гением, как и все гении, которые решили сами собой вдруг стать.
Для того, чтобы написать такой текст, нужно не ездить 17 лет в одно и то же место, но притвориться гением... Гением этого места. Создавать это место с нуля. Рисуя у себя на карте мозга эти самые лабиринты минотавра.
Заниматься психогеографией. Не только пассивным впитыванием (которое обычно присуще толпам туристов, которые почище голубей облюбовали пьяццу Сан Марко, и где голубям есть место сидеть разве что на головах людей и статуй). Но и отображением. Пусть во мне, как и в Бродском, как в зеркале, отображается этот город.
Сегодня разговаривала с Эллочкой. Она развеселила меня тем, что сказала, что может просто так же махнуть рукой, и взять билет... скажем, в Верхнюю Пышму. И стоить он будет ей столько же, сколько мне - моя венецианская поездка. Хотя я рекомендовала ей Старую Утку. Чуть дороже, но будет весьма эффективнее. Элла всегда как нельзя лучше меня понимает, так что я веду постоянный внутренний диалог еще и с ней. И показываю ей внутренние картинки.
А она в ответ обозвала меня гением. И я почти не обиделась.
Ну почему только меня так тянет в города, которые облеплены туристами и голубями. И почему так сложно сделаться гением такого занудного, никчемного места, как Тверь?
Почему в Венеции 40 тысяч людей, и какие-то века истории, о которой знает весь мир. И почему у Твери столько же, если не больше, истории, почти полмиллиона, гораздо больше площади, и такая откровенная потерянность, неизвестность, отсутствие цитируемости (помимо блога этого кучерявого парня, который любит линчевать плохой вкус и дурную городскую организацию, похожую на дурной сон, но незаметную остальным)... Может, Тверь оттого и малоцитирума, что помимо кучерявого парня все остальные любят цитировать красоту, а не уродство?..
Тут возникает вопрос о красоте, опять же в контексте диалога с Бродским (не преувеличиваем ли мы значение красоты, и вообще, кто и как определил и закрепил, что есть красиво?)...
Но об этом в следующем выпуске.
А пока привет вам с набережной (фондаменты) сами-знаете-кого.
я вас люблю ж. Помимо всего прочего.

Jan. 10th, 2016

я думаю очень много про некоторые вещи, про которые может быть и не стоит думать.
Вот мне кажется, большинство людей просто носятся мимо, и не думают о самых простых вопросах. Заняты обустройством быта или поиском бесконечных развлечений. А ведь стоило подумать.

например, есть вещи, которые тебе не нравятся. Вот почему не нравятся, понять сложно. Ведь делают же какие-то люди как бы искусство, и это искусство становится признанным.
Я сама плохо отношусь, когда кто-то что-нибудь критикует: зачем критиковать, пройди мимо и просто сделай свое. И все же, что-то продолжает теребить сознание: что-то здесь не сходится.
Понять, почему они популярны, не сложно. Даже не сложно быть такими, как они, подстроиться. Потому что нравится обычно красивенькое, модненькое. Даже с претензией на сложность, интеллектуальность, замысловатость (потому что это тоже модненько, в пику попсе и прочего г, к которому эти модненькие и стильненькие, конечно же, не имеют никакого отношения). Но есть одна вещь: отсутствует глубина.

Как можно быть настолько занятыми формой, и самолюбованием в процессе перегибания палки и переинтелектуализирования, чтобы забыть о сути. И даже, скажем, о глубине.

Глубина как понятие оказалось испорченным всякой эзотерической плесенью или правой церковной духовностью. Заражено неверными бактериями.
Однако, если вернуться к изначальности этого слова, то это - как у Мураками, засесть в глубокий колодец, где может быть только раз в сутки сверкнет солнце. Но это - уже о запредельном.

А модненькие тем временем плодятся, как грибы, и все как один выглядят достойными места под солнцем. Только это все - невыстраданное. Не накопленный багаж. Без багажа легче вскочить в поезд, отправиться в приключение, притвориться кем-то, кем ты не являешься.

Поэтому я так не люблю Ф.Д.

собиратель наклеек

Воображаемый фотоархив.

Когда я делаю фотографии, чаще всего я нахожусь в состоянии болезненного исступления. Это еще можно описать как жажда познать жизнь, ухватиться за нее. Даже - жадность. Жадность заядлого коллекционера, который реагирует на нужные элементы, принимая стойку.
В детстве я как безумная коллекционировала наклейки. Наверно, все это делали. Коллекционировали хоть что-нибудь. У меня был альбом Алладин, и каждые выходные мы шли с мамой на рынок, покупали в лотке пакетик наклеек, я его тут же открывала, даже если был мороз. Помню чудесное ощущение отрывания самого верха пакетика. Сейчас некоторые фирмы чая упаковывают чайные пакетики в такую же прорезиненную бумагу, и это возвращает меня к тем эмоциями (что значит: радость закрепилась почти на рефлекторном уровне, и отзывается при похожих вещах, как при запахе лимона от моющих средств). И - ни с чем не сравнимый запах типографской краски. А потом мы шли на базар, где у определенного лотка стояла группка людей, обменивающихся повторами. "Вы что собираете? - Барби. - Уу, а я Алладина."

Так вот, фотографирование - это то же собирательство. Бессмысленное, но приносящее какую-то первозданную радость.

Я почти не помню тех обстоятельств, в которых я сделала ту или иную картинку. Те истории, которые чаще всего запоминаются, - они никак не связаны с изображениями. Изображения существуют где-то в отдельном мире, в разделе с наклейками.
И здесь не существует правил. Не существует альбомов с пустыми местами под номерами. Ты сам определяешь - что ты собираешь и как.

И это прекарсно.
ей всегда есть что сказать
лишь бы не молчать, наполняя голову стихами и снами
миллион проектов, поездок, встреч.
Сама себе устраивает бесконечные агиевы конюшни, и с радостью в них утопает.
Гуляет
Сама по себе
ест булки
безумно любит прогулки
беззубые мысли погоды чище
особенно под проливным гулким
Прожили миллионы жизней
Окунались с разбегу в бегущую речку
Целовались до боли в скулах
Плакали вместе над черно-белыми фильмами
Выражали чувства только в полу-улыбках, недосказанных фразах,
в стихах, наполненных полосатыми зебрами,
Чувствовали ниточки на расстоянии
И иногда за них дергали
Не думали о будущем
Летели на Коста-рику,
слушали музыку из одной пары наушников,
редактировали друг другу романы
писали письма от руки
Забывали пальто или зонтик, чтобы вернуться,
И кто-то всегда звонил первый,
Пекли пирожки, уплетали сыры камамбер,
В старости растили цветы на террасе,
Летали по небу,
как на картинах Шагала,
лечили друг другу насморк живым алоэ,
втирали в кожу масла,
протягивали веревочки между балконов,
балансировали, как канатоходцы,
размахивая все тем же зонтиком,
толковали друг другу сны,
катались на парусниках,
ревновали к поклонникам,
дули на ушибы,
забивали косяки,
прогуливались в сумерках по новым городам,
возили друг друга на багажнике велосипеда,
навещали бабушек-победительниц,
были обходительны и слегка загадочны,
покупали пальто,
потом выбрасывали пальто, потому что вечное лето,
зашивали карманы, чтобы не прятать там больше фигу,
удаляли фейсбук,
стояли на голове,
громко слушали рок-н-ролл,
перечили родителям,
сами рожали детей,
детям тоже громко перечили,
лили нежность, как молоко,
ныряли с мостов,
ходили босиком по травам,
по маковым полям,
сочиняли красивые истории,
не верили религиям,
бросали мальчишек в слезах,
растили внутри себя купола, расписанные изнутри,
учили французский за завтраком с круассанами,
танцевали,
женились с развевающимися фатами,
воодушевленно рассказывали о пустяках,
пускали пузыри из соломинки в коктейль
смеялись непроизнесенным шуткам,
не боролись за свободу, но ее воплощали,
грызли морковку и салатики с изюмом,
ходили на ходулях,
носили мини-юбки,
отражались в миллионах зеркал,
были бесконечно молоды,
еще молодели,
ходили только в те музеи, где сами выставлялись,
незаметно переставляли фигуры,
не верили, что в жизни можно скучать,

пока наконец не поняли, что это все уже…
Сон 8 - 19.12.15

После сна, где я скакала задом наперед на лошади в столовую, будучи участником какого-то провинциального воркшопа и (или) резиденции (когда все другие скакали прямо, но я видимо очень спешила). И после другого сна, где я в очередной раз продавала или покупала в очередной раз какое-то полуразрушенное здание или комнату, где было много какого-то песка или опилок, выбиты стекла и где стены, покрашенные масляной краской, начинали облезать. И потом я кого-то заселяла-переселяла и так бесконечно, но это, кажется, уже было в совершенно другом сне…

Итак, сон сегодняшней ночи. Распрекрасный и немного страшный. Все вещи, которые происходили там со мной, были на грани. Я могла бояться, а могла смеяться. Я всегда выбирала не то, ни другое, а просто наблюдать, как будто в кино. И эксперименировать.

Сначала - мы на каких-то стропилах, очень высоко, а внизу вода (озеро? бассейн?.. если бассейн, то очень заброшенный. В нем тина, кувшинки, и почему-то на поверхносити, как ряска, много монет. Они не тонут, а держатся на поверхности. (я бы хотела снять такую сцену в кино). Во сне меня это ничуть не удивило. Напротив, казалось вполне естественным (моя фантазия не натыкалась на препятствия в виде законов плотности и тяготения).

Со мной была девочка. Я собиралась нырять. Говорю: но я не могу, тут же монеты. Я разобьюсь о них. (Наверно, туристы накидали, чтобы вернуться). Она говорит: ничего, вот вдалеке есть пятно без монет. Прыгай туда!
Я посмотрела, померила взглядом глубину (метра три, вода довольно прозрачная).
И - разбежалась и прыгнула. Так как высота была большая, то я надеялась долететь. Я решила прыгать ногами вниз, солдатиком, чтобы не разбиться. Мне немного страшно. Или кружится голова. Но страх выдуманный, т.к. в глубине души я понимаю, что это - сон.
Полет был довольно долгим (как будто я из космоса в эту лужу летела). Я бы хотела видеть себя со стороны. Я размахивала ногами, будто пытаясь долететь до места, где не было монет.
(монеты виделись не как материальное богатство, но как помеха к цели).
Может, я летела как на замедленной пленке, но опять же, законы тяготения были не властны.
Момент погружения в воду не помню.

Вторая часть:
я в большом лагере для бездомных, и я сама замерзаю и умираю. Может быть, на мне еще мокрая одежда от купания, но эти две истории никак не связаны. Мне выдают одеяло, просят пройти в очередь. Множество других бездомных, алкоголиков, беженцев, стоят и зябнут. Кругом очень много полиции, армии, охраны. На них меховые шапки и шинели.
Многие с собаками.
Я не понимаю, почему нас охраняют: от террористов, или подозревают нас самих в терроризме?

Я прошу еще одеяло и еды. Но в этот момент один полицейский отпускает гигансткую овчарку, и она с оглушительным лаем бросается на меня. Прыгает, щелкает зубами перед ухом. Я кричу: “Уберите собаку, вы что, совсем очумели?”. Возможно, это такая проверка, или просто недоразумение.

Собаки - это то, чего я в реальной жизни боюсь больше всего на свете. Во сне же я не испытываю никаких эмоций страха, просто стою спокойно и выжидаю. Я знаю, что ничего хуже со мной произойти не может, нужно просто подождать.

Когда я вспоминаю этот сон, я вспоминаю все остальные сны, которые видела. И про бесконечное плавание на корабле, про день города, какие-то трамвайчики… Кажется, я с головой погрузилась в мир снов, и не хочу выныривать.

Profile

сонная, пох, похмелье, грустная
rufos
птица Руфос
Website

Latest Month

May 2016
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com